СТИХИ, ДЕНЬГИ И БЛОКАДА
27 июля отмечал день рождения литературовед Владимир Глоцер (1931-2009).
Репутация у него двусмысленная. Сделав немалого хорошего, Глоцер в новое экономическое время закрыл дорогу для публикаций наследия «обэриутов». Особенно это касается Александра Введенского, которого мало что не публиковали при жизни и долгое время после смерти, так еще и во время полной свободы девяностых - нулевых поэту устроил блокаду на пути к читателю уважаемый литературовед.
АЛЕКСАНДР ВВЕДЕНСКИЙ
Глоцер начинал как теоретик литературы детской. Он был последним секретарем Самуила Маршака. Работал также у Корнея Чуковского. Руководил детской студией, откуда вышел Володя Лапин (http://ygashae-zvezdu.livejournal.com/53244.html).
Все это помогло Глоцеру опубликовать книгу «Дети пишут стихи: Книга о детском литературном творчестве» и сборник стихов подопечных детей «Раннее солнце».
Много занимался пересказами фольклора. Они выходили и в книжках, и на фирме "Мелодия"
Не знаю, насколько тяжелы были жизненные обстоятельства Глоцера в брежневские семидесятые, но, видимо, тяжелы.
Во всяком случае, опубликованная не так давно переписка Лидии Чуковской (дочери Корнея Ивановича) и Леонида Пантелеева (автора «Республики ШКИД») рисует образ Глоцера, как человека, находящегося на грани психоза.
Вот с некоторыми сокращениями письмо Пантелеева:
«Ленинград, 11.4.77.
Дорогая Лидочка!
Огорчил меня — и ужасно огорчил — Владимир Иосифович. К моему семидесятилетию Лендетгиз собирается выпустить сборник моих рассказов, спросили, кого бы я хотел видеть автором предисловия. Я назвал В. И. Глоцера. Знали бы Вы, каких трудностей стоило мне защитить его кандидатуру. «Не член союза», «не ленинградец», «никому не известный» — и еще похуже замечания приходилось мне многократно выслушивать и вычитывать. Я стоял твердо: или Глоцер, или не надо книги. Согласовали с Москвой и заключили договор с Глоцером. И тут была заковыка. От В. И. я узнал, что его «дискриминируют» — платят меньше, чем он заслуживает. Я добился, что ему дали высшую (для нелауреата) ставку. Было это полгода, если не больше, назад. Полгода он писал статью в один печатный лист. Я виделся с ним, писал ему и ни разу не спросил, как подвигаются его дела. Не хотел мешать ему, нервировать его. А он за эти полгода (за год, собственно, потому что начал готовиться к работе еще прошлой весной) не задал мне ни одного вопроса, ни о чем не посоветовался. Один раз я спросил: не надо ли подкинуть ему биографического материала?
— Нет, — ответил он. — Материала у меня достаточно. Мне важно донести до читателя мою концепцию.
И вот четыре дня назад наш милый Володя — без предупреждения — нагрянул к нам с готовой статьей. Скажу сразу: статья хорошая. На четверку во всяком случае. Немало страниц и на пятерку с плюсом. Но там есть вопиющие неточности биографического порядка.
…
Вообще-то таких ляпсусов немного — пять-шесть самое большее.
Говорил я с В. И. предельно спокойно (в этот, первый раз). Он выслушал меня, согласился, сказал, что все обдумает.
…
На следующий день Элико (жена Л. Пантелеева, - прим. авт.) звонила к нему в гостиницу — он не подходил к телефону. Забеспокоившись, мы в воскресенье … заехали к нему в гостиницу, разбудили его. Он заявил, что все обдумал и — завтра расторгает договор.
…
Пряча голову в подушку, он восклицал:
— Нет, нет, кончено! Да, конечно, убито пять месяцев жизни. Убито здоровье и т. д.
Я не выдержал и сказал, что ведет он себя не по-мужски.
Вечером Элико еще раз позвонила ему, не застала, просила соседа по номеру передать, что звонила и просила звонить Пантелеева. Он не позвонил.
Между прочим, еще год назад Элико предсказывала, что будет трудно и очень трудно. Я, конечно, тоже знал, что будет нелегко. И боролся за Глоцера, как Вы понимаете, лишь из желания ему услужить. В издательстве мне сказали, что статья Глоцера будет «пробным камнем», если она выйдет, ему закажут книгу…
Ужасно, ужасно оба мы огорчены. То, что он подводит и меня, и издательство я уж не говорю. Нарушаются, ломаются отношения с хорошим (но очень серьезно больным) человеком!
…
PS. Сегодня утром, не дозвонившись к нему, послал телеграмму: прошу его не торопиться, не принимать решений сгоряча. И я, мол, подумаю. Мы, мол, продолжаем любить его. Просили позвонить. Он не позвонил и тут»
«Обэриутами» Глоцер начал заниматься еще в шестидесятых, поскольку они проходили по разряду детской литературы. Хармс, Олейников, Введенский не вылезали со страниц «Ежа» и «Чижа», где их игровая эстетика могла найти хоть какое-то применение.
О публикации зрелого наследия поэтов речь зашла с перестройкой. Помню, что Хармс буквально свел меня с ума. Какое-то время его «Случаи» цитировало все мое окружение.
Познакомился я с творчеством Хармса вот по этой книге (Глоцер протестовал против ее публикации, но здесь ему не обломилось)
Главный позитивный вклад Глоцера в изучении «ОБЭРИУ» заключается в том, что разыскал в Венесуэле вдову Хармса Марину Дурново и сделал из ее устных, как я понимаю, рассказов книгу «Мой муж Даниил Хармс». Книга выдержала три издания.
Подпортил же свой имидж Глоцер тем, что скооперировавшись с наследником поэта Александра Введенского (им стал пасынок по фамилии Викторов) начал требовать немыслимых денег за публикации.
В 1993 году вышел двухтомник Введенского и Глоцер пустился в долгое судебное разбирательство. Суд он проиграл, но больше просчетов не было. На 17 лет Глоцер отлучил поэта от читателя.
Из-за одного судебного разбирательства всплыли расценки: Глоцер хотел 250 000 за четыре стишка, на сколь ж потянула б книга?
На старости лет человек, проведший сознательную часть жизни в теплице СССР, не мог смириться с мыслью: «Литература не кормит!»
Все это приводило к таким курьезам, как чистые листы вместо стихов Введенского в антологии «обэриутов».
Отказ от публикаций работ о Введенском из-за невозможности процитировать его стихи.
Но, главное, невстреча поэта с читателем.
Которая, таки состоялась.
Введенский, наконец, издан серьезно и не по разу.
Репутация у него двусмысленная. Сделав немалого хорошего, Глоцер в новое экономическое время закрыл дорогу для публикаций наследия «обэриутов». Особенно это касается Александра Введенского, которого мало что не публиковали при жизни и долгое время после смерти, так еще и во время полной свободы девяностых - нулевых поэту устроил блокаду на пути к читателю уважаемый литературовед.
АЛЕКСАНДР ВВЕДЕНСКИЙ
Глоцер начинал как теоретик литературы детской. Он был последним секретарем Самуила Маршака. Работал также у Корнея Чуковского. Руководил детской студией, откуда вышел Володя Лапин (http://ygashae-zvezdu.livejournal.com/53244.html).
Все это помогло Глоцеру опубликовать книгу «Дети пишут стихи: Книга о детском литературном творчестве» и сборник стихов подопечных детей «Раннее солнце».
Много занимался пересказами фольклора. Они выходили и в книжках, и на фирме "Мелодия"
Не знаю, насколько тяжелы были жизненные обстоятельства Глоцера в брежневские семидесятые, но, видимо, тяжелы.
Во всяком случае, опубликованная не так давно переписка Лидии Чуковской (дочери Корнея Ивановича) и Леонида Пантелеева (автора «Республики ШКИД») рисует образ Глоцера, как человека, находящегося на грани психоза.
Вот с некоторыми сокращениями письмо Пантелеева:
«Ленинград, 11.4.77.
Дорогая Лидочка!
Огорчил меня — и ужасно огорчил — Владимир Иосифович. К моему семидесятилетию Лендетгиз собирается выпустить сборник моих рассказов, спросили, кого бы я хотел видеть автором предисловия. Я назвал В. И. Глоцера. Знали бы Вы, каких трудностей стоило мне защитить его кандидатуру. «Не член союза», «не ленинградец», «никому не известный» — и еще похуже замечания приходилось мне многократно выслушивать и вычитывать. Я стоял твердо: или Глоцер, или не надо книги. Согласовали с Москвой и заключили договор с Глоцером. И тут была заковыка. От В. И. я узнал, что его «дискриминируют» — платят меньше, чем он заслуживает. Я добился, что ему дали высшую (для нелауреата) ставку. Было это полгода, если не больше, назад. Полгода он писал статью в один печатный лист. Я виделся с ним, писал ему и ни разу не спросил, как подвигаются его дела. Не хотел мешать ему, нервировать его. А он за эти полгода (за год, собственно, потому что начал готовиться к работе еще прошлой весной) не задал мне ни одного вопроса, ни о чем не посоветовался. Один раз я спросил: не надо ли подкинуть ему биографического материала?
— Нет, — ответил он. — Материала у меня достаточно. Мне важно донести до читателя мою концепцию.
И вот четыре дня назад наш милый Володя — без предупреждения — нагрянул к нам с готовой статьей. Скажу сразу: статья хорошая. На четверку во всяком случае. Немало страниц и на пятерку с плюсом. Но там есть вопиющие неточности биографического порядка.
…
Вообще-то таких ляпсусов немного — пять-шесть самое большее.
Говорил я с В. И. предельно спокойно (в этот, первый раз). Он выслушал меня, согласился, сказал, что все обдумает.
…
На следующий день Элико (жена Л. Пантелеева, - прим. авт.) звонила к нему в гостиницу — он не подходил к телефону. Забеспокоившись, мы в воскресенье … заехали к нему в гостиницу, разбудили его. Он заявил, что все обдумал и — завтра расторгает договор.
…
Пряча голову в подушку, он восклицал:
— Нет, нет, кончено! Да, конечно, убито пять месяцев жизни. Убито здоровье и т. д.
Я не выдержал и сказал, что ведет он себя не по-мужски.
Вечером Элико еще раз позвонила ему, не застала, просила соседа по номеру передать, что звонила и просила звонить Пантелеева. Он не позвонил.
Между прочим, еще год назад Элико предсказывала, что будет трудно и очень трудно. Я, конечно, тоже знал, что будет нелегко. И боролся за Глоцера, как Вы понимаете, лишь из желания ему услужить. В издательстве мне сказали, что статья Глоцера будет «пробным камнем», если она выйдет, ему закажут книгу…
Ужасно, ужасно оба мы огорчены. То, что он подводит и меня, и издательство я уж не говорю. Нарушаются, ломаются отношения с хорошим (но очень серьезно больным) человеком!
…
PS. Сегодня утром, не дозвонившись к нему, послал телеграмму: прошу его не торопиться, не принимать решений сгоряча. И я, мол, подумаю. Мы, мол, продолжаем любить его. Просили позвонить. Он не позвонил и тут»
«Обэриутами» Глоцер начал заниматься еще в шестидесятых, поскольку они проходили по разряду детской литературы. Хармс, Олейников, Введенский не вылезали со страниц «Ежа» и «Чижа», где их игровая эстетика могла найти хоть какое-то применение.
О публикации зрелого наследия поэтов речь зашла с перестройкой. Помню, что Хармс буквально свел меня с ума. Какое-то время его «Случаи» цитировало все мое окружение.
Познакомился я с творчеством Хармса вот по этой книге (Глоцер протестовал против ее публикации, но здесь ему не обломилось)
Главный позитивный вклад Глоцера в изучении «ОБЭРИУ» заключается в том, что разыскал в Венесуэле вдову Хармса Марину Дурново и сделал из ее устных, как я понимаю, рассказов книгу «Мой муж Даниил Хармс». Книга выдержала три издания.
Подпортил же свой имидж Глоцер тем, что скооперировавшись с наследником поэта Александра Введенского (им стал пасынок по фамилии Викторов) начал требовать немыслимых денег за публикации.
В 1993 году вышел двухтомник Введенского и Глоцер пустился в долгое судебное разбирательство. Суд он проиграл, но больше просчетов не было. На 17 лет Глоцер отлучил поэта от читателя.
Из-за одного судебного разбирательства всплыли расценки: Глоцер хотел 250 000 за четыре стишка, на сколь ж потянула б книга?
На старости лет человек, проведший сознательную часть жизни в теплице СССР, не мог смириться с мыслью: «Литература не кормит!»
Все это приводило к таким курьезам, как чистые листы вместо стихов Введенского в антологии «обэриутов».
Отказ от публикаций работ о Введенском из-за невозможности процитировать его стихи.
Но, главное, невстреча поэта с читателем.
Которая, таки состоялась.
Введенский, наконец, издан серьезно и не по разу.