А БЫЛО ЛИ ПРЕДАТЕЛЬСТВО?
Продолжим разговор о жертвах Пастернака, - писателях, которые выступили против публикации романа «Доктор Живаго» за границей, отчего подверглись либеральному осуждению и мукам совести.
У нас уже был разговор о Слуцком (http://ygashae-zvezdu.livejournal.com/63334.html), Леониде Мартынове (http://ygashae-zvezdu.livejournal.com/68823.html), Владимире Солоухине (http://ygashae-zvezdu.livejournal.com/66854.html). Эти люди остались в истории литературы по любому.
Чего нельзя сказать о поэтах Юрии Панкратове и Иване Харабарове.
В пятидесятых именно с ними связывались надежды поэтической оттепели. О Панкратове заговорили раньше, нежели о Евтушенко и Рождественском. Его неформальная слава среди просвещенных людей ширилась на глазах.
Но все свернулось в одночасье, после «дела Пастернака».
При том, что Панкратов даже не вышел на погромную трибуну.
Он поступил хуже, попросив у учителя индульгенцию на предательство.
Но и это, не факт.
ПАНКРАТОВ (СЛЕВА) И ХАРАБАРОВ
Серьезно речь придется вести, наверное, только о Панкратове, поскольку ходивший за ним цепочкой Харабаров (1938-1969) был поэтом крайне средним. Самое интересное в его биографии ранняя загадочная смерть, обстоятельств коей мы еще коснемся.
Писал же Харбаров вполне советские стихи, бравируя таежным происхождением. Отсюда восхищение провинциальной Россией, затаенная неприязнь к столице, прямое заигрывание с антисемитами в жизни и комсомольский зов обустраивать целинные пространства в книгах. Он явно шел по пути авторов, группировавшихся возле журнала «Наш современник», но до Рубцова Харабарову было далеко.
И никто его ни «затирал». Первая книга («Туесок» называлась) вышла, едва автору исполнилось 20 лет. При жизни Харабарова увидели свет шесть сборников, в том числе, «Избранная лирика».
Сидел он на хлебной должности редактора издательства «Советский писатель».
Другое дело Юрий Панкратов (1935-2013).
Этот сразу заставил о себе говорить, стихотворением «Страна Керосиния».
Приведу его полностью.
Небо зеленое, земля синяя,
ветра и низины. Страна Керосиния.
Опасная зона! Трава и осины,
восстаньте дозором из праха трясины!
Куда ни посмотришь — обрублены грубо,
блажат без присмотра чугунные трубы.
Лишь трубы зароют — за спецлагерями
замерзшие трупы лежат штабелями.
Под знаком эмблемы верховного града
решают проблемы то мора, то глада
жильцы Керосинии, горе-разини,
живот чей живет на одном керосине.
Лишенные воли смеяться и злиться,
влачат они волоком жесткие лица.
В стране рацион с порционом убоги,
пусть только б работали руки да ноги.
За тайной стеной, от людей в отдаленье,
воздвигнут центральный пульт управленья.
При свете луны там главенствует гордо
диктатор страны, керосина и города.
В долине грусти, у черного моря,
родился правитель в городе горя.
Фигура его, будто кура, поджара,
он боле всего боится пожара.
По всей стране навели инженеры
строжайшие антипожарные меры.
И всякий брандмауэр между домами
нацелен, как маузер, бдить за дымами.
Весь год разъезжают от лета до лета
машины пожарные черного цвета.
Туда не заглянешь. В них пущая нечисть
везет на закланье отпущенных в вечность.
В нее проседая, что в низость трясинью,
поникла седая земля керосинья.
Пропитаны запахом въедливой влаги,
повисли над городом вялые флаги.
Зга сыска и рыска о риске забыла.
Казалось бы, искры достаточно было,
но — глухо. Что гром оцинкованной фляги —
молчанье. Беспомощны мертвые стяги.
И все же однажды веселой весною
они обгорели черной тесьмою.
Чугунные трубы, горла прорвите!
Вперед ногами поехал правитель.
Тот гроб, будто горб, повлекла катафалка —
истории кукольная каталка.
Но долго потом ветра и трясины,
лосиные тропы, весенние сини,
но долго потом пустые низины,
гудящие сонно в дыму комарином,
и все остальное в краю том красивом
пахло ржавчиной и керосином.
Страна Керосиния. Трава и осины.
Земля — зеленая, небо — синее.
Стихотворение, отвечающее тенденциям двадцатого съезда, гуляло в списках по всей стране. Оно стало фактом тех насыщенных культурой лет.
Вместе с Панкратовым и Харабаровым в Литературном институте училась дочка Ольги Ивинской Ирина Емельянова, через которую они и попали к Пастернаку. Старый поэт привечал молодых, приглашая на дачу, разбирая стихи.
За полгода до судилища над «Живаго» Пастернак надписал Панкратову книгу:
«Юре Панкратову с добрыми предсказаниями.
Близится и, наверное, недалеко Ваше время, которое обратится с большими запросами к личности, к своеобычному, к истинной мысли. Желаю Вам как можно полнее выразить себя тогда, в форме еще неведомой и непредрешенной. Основания Вашего вкуса и Ваша смелая, до конца договариваемая искренность, — единственный источник настоящего творчества, — тому залогом.
Ваш Б. Пастернак
22 марта 1958 г.
Москва, 1 больница ЦК»
В октябре того же года «Доктор Живаго» получил Нобелевскую премию.
Некоторые ретивые студенты Литинститута устроили демонстрацию против Пастернака, даже не дожидаясь начальственной отмашки. Об этом Панкратов поведал Емельяновой по телефону.
26 октября он вместе с Харабаровым приехал в Переделкино навестить учителя. Встреча носила теплый характер.
Напомним, что 25 и 27 числа братья писатели изощрялись в остроумии на погромных трибунах.
То бишь, даже непонятно, когда именно, на учеников наехали, выбивая подпись под письмом с требованием высылки Нобелевского лауреата из страны. Тут-то и была вытащена «Страна Керосиния». Харабарову инкриминировали памфлет «Люди ржавые, железные, деревянные мозги».
В случае исключения из института Панкратов и Харабаров моментально лишались тепленьких московских мест, отправляясь туда, откуда приехали, - один в Среднюю Азию, другой в тайгу.
И ребята не выдержали, о чем с удовольствием поведал общественности главный гонитель жертв Пастернака Евтушенко, не гнушающийся убирать с дороги конкурентов.
Фишка в том, что знаем мы эту историю только с его слов.
Сперва он рассказал ее обстоятельно, но, не называя фамилий в статье «Почерк, похожий на журавлей»:
«Я вскоре приехал к нему на дачу. От него по-прежнему исходил свет, но теперь уже какой-то вечерний. «А знаете, - сказал Пастернак, - у меня только что были Ваня и Юра... Они сказали сейчас, что кто-то собирает подписи под петицией студентов Литературного института с просьбой выслать меня за границу... Ване и Юре пригрозили, что, если они этого не сделают, их исключат и из комсомола, и из института. Они сказали, что пришли посоветоваться со мной - как им быть. Я, конечно, сказал им так : «Подпишите, какое это имеет значение... Мне вы все равно ничем не поможете, а себе повредите…»
Я им разрешил предать меня. Получив это разрешение, они ушли. Тогда я подошел к окну своей террасы и посмотрел им вслед. И вдруг я увидел, что они бегут, как дети, взявшись за руки и подпрыгивая от радости. Знаете, люди нашего поколения тоже часто оказывались слабыми и иногда, к сожалению, тоже предавали... Но все-таки мы при этом никогда не подпрыгивали от радости. Это как-то не полагалось, считалось неприличным. А жаль этих двух мальчиков. В них было столько чистого, провинциального... Но, боюсь, что теперь из них не получится поэтов…»
Пастернак оказался прав - поэтов из них не получилось.
Поэзия не прощает. Предательство других людей становится предательством самого себя»
Потом и фамилии назвал:
«... по воскресеньям к Пастернаку ходили кормиться два мальчика Юра Панкратов и Ваня Харабаров, а мы с Беллой (Белла Ахмадулина - прим. авт.) ругали их. Особенно, когда они называли Бориса Леонидовича «Борька». В конце концов, они предали его, попросив разрешения проголосовать за его высылку. «Я им разрешил», - сказал мне Пастернак перед своей смертью. Он очень жалел об этом, постоянно спрашивал: «Какое я имел право? Поэт, предавший другого поэта – конченый человек». Он оказался прав: Панкратов и Харабаров исчезли из литературы».
Стоп, вопрос, - а подписали ли ребята письмо? Стенограмма выступлений писателей против Пастернака наличествует на десятках сайтов, а письма с требованием высылки его из страны с подписями Панкратова и Харабарова я не видел.
Нет и каких-либо сведений о выступлениях Панкратова и Харабарова против Пастернака. Зато точно известно, что Харабаров читал на кладбище во время похорон Пастернака стихи над его могилой.
Да и Ольга Ивинская отзывалась о Панкратове + Харабаров тепло до самого конца, и Ирина Емельянова никогда о предательстве не заикалась, хотя с Панкратовым отношения их разладились.
В общем, я бы опрометчивых выводов не делал.
Панкратову и Харабарову и без того косяков хватило.
Поговорим об их дальнейшей не сложившейся жизни в следующем посте.
У нас уже был разговор о Слуцком (http://ygashae-zvezdu.livejournal.com/63334.html), Леониде Мартынове (http://ygashae-zvezdu.livejournal.com/68823.html), Владимире Солоухине (http://ygashae-zvezdu.livejournal.com/66854.html). Эти люди остались в истории литературы по любому.
Чего нельзя сказать о поэтах Юрии Панкратове и Иване Харабарове.
В пятидесятых именно с ними связывались надежды поэтической оттепели. О Панкратове заговорили раньше, нежели о Евтушенко и Рождественском. Его неформальная слава среди просвещенных людей ширилась на глазах.
Но все свернулось в одночасье, после «дела Пастернака».
При том, что Панкратов даже не вышел на погромную трибуну.
Он поступил хуже, попросив у учителя индульгенцию на предательство.
Но и это, не факт.
ПАНКРАТОВ (СЛЕВА) И ХАРАБАРОВ
Серьезно речь придется вести, наверное, только о Панкратове, поскольку ходивший за ним цепочкой Харабаров (1938-1969) был поэтом крайне средним. Самое интересное в его биографии ранняя загадочная смерть, обстоятельств коей мы еще коснемся.
Писал же Харбаров вполне советские стихи, бравируя таежным происхождением. Отсюда восхищение провинциальной Россией, затаенная неприязнь к столице, прямое заигрывание с антисемитами в жизни и комсомольский зов обустраивать целинные пространства в книгах. Он явно шел по пути авторов, группировавшихся возле журнала «Наш современник», но до Рубцова Харабарову было далеко.
И никто его ни «затирал». Первая книга («Туесок» называлась) вышла, едва автору исполнилось 20 лет. При жизни Харабарова увидели свет шесть сборников, в том числе, «Избранная лирика».
Сидел он на хлебной должности редактора издательства «Советский писатель».
Другое дело Юрий Панкратов (1935-2013).
Этот сразу заставил о себе говорить, стихотворением «Страна Керосиния».
Приведу его полностью.
Небо зеленое, земля синяя,
ветра и низины. Страна Керосиния.
Опасная зона! Трава и осины,
восстаньте дозором из праха трясины!
Куда ни посмотришь — обрублены грубо,
блажат без присмотра чугунные трубы.
Лишь трубы зароют — за спецлагерями
замерзшие трупы лежат штабелями.
Под знаком эмблемы верховного града
решают проблемы то мора, то глада
жильцы Керосинии, горе-разини,
живот чей живет на одном керосине.
Лишенные воли смеяться и злиться,
влачат они волоком жесткие лица.
В стране рацион с порционом убоги,
пусть только б работали руки да ноги.
За тайной стеной, от людей в отдаленье,
воздвигнут центральный пульт управленья.
При свете луны там главенствует гордо
диктатор страны, керосина и города.
В долине грусти, у черного моря,
родился правитель в городе горя.
Фигура его, будто кура, поджара,
он боле всего боится пожара.
По всей стране навели инженеры
строжайшие антипожарные меры.
И всякий брандмауэр между домами
нацелен, как маузер, бдить за дымами.
Весь год разъезжают от лета до лета
машины пожарные черного цвета.
Туда не заглянешь. В них пущая нечисть
везет на закланье отпущенных в вечность.
В нее проседая, что в низость трясинью,
поникла седая земля керосинья.
Пропитаны запахом въедливой влаги,
повисли над городом вялые флаги.
Зга сыска и рыска о риске забыла.
Казалось бы, искры достаточно было,
но — глухо. Что гром оцинкованной фляги —
молчанье. Беспомощны мертвые стяги.
И все же однажды веселой весною
они обгорели черной тесьмою.
Чугунные трубы, горла прорвите!
Вперед ногами поехал правитель.
Тот гроб, будто горб, повлекла катафалка —
истории кукольная каталка.
Но долго потом ветра и трясины,
лосиные тропы, весенние сини,
но долго потом пустые низины,
гудящие сонно в дыму комарином,
и все остальное в краю том красивом
пахло ржавчиной и керосином.
Страна Керосиния. Трава и осины.
Земля — зеленая, небо — синее.
Стихотворение, отвечающее тенденциям двадцатого съезда, гуляло в списках по всей стране. Оно стало фактом тех насыщенных культурой лет.
Вместе с Панкратовым и Харабаровым в Литературном институте училась дочка Ольги Ивинской Ирина Емельянова, через которую они и попали к Пастернаку. Старый поэт привечал молодых, приглашая на дачу, разбирая стихи.
За полгода до судилища над «Живаго» Пастернак надписал Панкратову книгу:
«Юре Панкратову с добрыми предсказаниями.
Близится и, наверное, недалеко Ваше время, которое обратится с большими запросами к личности, к своеобычному, к истинной мысли. Желаю Вам как можно полнее выразить себя тогда, в форме еще неведомой и непредрешенной. Основания Вашего вкуса и Ваша смелая, до конца договариваемая искренность, — единственный источник настоящего творчества, — тому залогом.
Ваш Б. Пастернак
22 марта 1958 г.
Москва, 1 больница ЦК»
В октябре того же года «Доктор Живаго» получил Нобелевскую премию.
Некоторые ретивые студенты Литинститута устроили демонстрацию против Пастернака, даже не дожидаясь начальственной отмашки. Об этом Панкратов поведал Емельяновой по телефону.
26 октября он вместе с Харабаровым приехал в Переделкино навестить учителя. Встреча носила теплый характер.
Напомним, что 25 и 27 числа братья писатели изощрялись в остроумии на погромных трибунах.
То бишь, даже непонятно, когда именно, на учеников наехали, выбивая подпись под письмом с требованием высылки Нобелевского лауреата из страны. Тут-то и была вытащена «Страна Керосиния». Харабарову инкриминировали памфлет «Люди ржавые, железные, деревянные мозги».
В случае исключения из института Панкратов и Харабаров моментально лишались тепленьких московских мест, отправляясь туда, откуда приехали, - один в Среднюю Азию, другой в тайгу.
И ребята не выдержали, о чем с удовольствием поведал общественности главный гонитель жертв Пастернака Евтушенко, не гнушающийся убирать с дороги конкурентов.
Фишка в том, что знаем мы эту историю только с его слов.
Сперва он рассказал ее обстоятельно, но, не называя фамилий в статье «Почерк, похожий на журавлей»:
«Я вскоре приехал к нему на дачу. От него по-прежнему исходил свет, но теперь уже какой-то вечерний. «А знаете, - сказал Пастернак, - у меня только что были Ваня и Юра... Они сказали сейчас, что кто-то собирает подписи под петицией студентов Литературного института с просьбой выслать меня за границу... Ване и Юре пригрозили, что, если они этого не сделают, их исключат и из комсомола, и из института. Они сказали, что пришли посоветоваться со мной - как им быть. Я, конечно, сказал им так : «Подпишите, какое это имеет значение... Мне вы все равно ничем не поможете, а себе повредите…»
Я им разрешил предать меня. Получив это разрешение, они ушли. Тогда я подошел к окну своей террасы и посмотрел им вслед. И вдруг я увидел, что они бегут, как дети, взявшись за руки и подпрыгивая от радости. Знаете, люди нашего поколения тоже часто оказывались слабыми и иногда, к сожалению, тоже предавали... Но все-таки мы при этом никогда не подпрыгивали от радости. Это как-то не полагалось, считалось неприличным. А жаль этих двух мальчиков. В них было столько чистого, провинциального... Но, боюсь, что теперь из них не получится поэтов…»
Пастернак оказался прав - поэтов из них не получилось.
Поэзия не прощает. Предательство других людей становится предательством самого себя»
Потом и фамилии назвал:
«... по воскресеньям к Пастернаку ходили кормиться два мальчика Юра Панкратов и Ваня Харабаров, а мы с Беллой (Белла Ахмадулина - прим. авт.) ругали их. Особенно, когда они называли Бориса Леонидовича «Борька». В конце концов, они предали его, попросив разрешения проголосовать за его высылку. «Я им разрешил», - сказал мне Пастернак перед своей смертью. Он очень жалел об этом, постоянно спрашивал: «Какое я имел право? Поэт, предавший другого поэта – конченый человек». Он оказался прав: Панкратов и Харабаров исчезли из литературы».
Стоп, вопрос, - а подписали ли ребята письмо? Стенограмма выступлений писателей против Пастернака наличествует на десятках сайтов, а письма с требованием высылки его из страны с подписями Панкратова и Харабарова я не видел.
Нет и каких-либо сведений о выступлениях Панкратова и Харабарова против Пастернака. Зато точно известно, что Харабаров читал на кладбище во время похорон Пастернака стихи над его могилой.
Да и Ольга Ивинская отзывалась о Панкратове + Харабаров тепло до самого конца, и Ирина Емельянова никогда о предательстве не заикалась, хотя с Панкратовым отношения их разладились.
В общем, я бы опрометчивых выводов не делал.
Панкратову и Харабарову и без того косяков хватило.
Поговорим об их дальнейшей не сложившейся жизни в следующем посте.