ygashae_zvezdu Golden Entry

Categories:

ПОЧЕМУ СПИЛСЯ ГРИН

8 июля умер Александр Грин (1880-1932), странный писатель, который не вписывался в границы российской прозы, выглядя «переводом с английского», что заставляло его не без горечи признаваться: «Эпоха мчится мимо. Я не нужен ей – такой, какой я есть. А другим я быть не могу. И не хочу».

Казалось бы, проходящий по разряду мечтателей Грин должен был вписаться в атмосферу Серебряного века с обожествлением Эдгара По, Оскара Уайльда, Метерлинка и мантрой: «Мне нужно то, чего нет на свете, чего нет на свете». Увы… 

Серебряный век не был однороден и кроме эстетствующего крыла там не малую роль играли реалисты. Вот они-то, в лице главных своих представителей Горького и Короленко, Грина попросту не приняли. 

Наиболее лояльно относящийся к Грину Куприн ценил в нем яркого человека, эсера, прожившего несколько лет по чужому паспорту, но уж никак не писателя. 

Брюсов, с трудом уговоривший себя напечатать «Трагедию плоскогорья Суан» высказался о рассказе, как о вещи красивой, но слишком экзотической и даже на письма Грина перестал отвечать.

От Грина ждали романа пусть экзотического, пусть!, но о русской действительности. Он же слишком хорошо знал свинцовые мерзости этой действительности, - неуч, выкинутый за стихи из реального училища; сын, выгнанный из дома отцом за ссоры с мачехой; матрос, списанный на берег за споры с капитаном; дезертировавший из армии солдат; беглый эсер; писатель, которого не пускают в большую литературу. Он, повторюсь, слишком хорошо знал свинцовые мерзости этой действительности, чтобы растравлять себя за письменным столом, лишний раз убеждаясь насколько пошлость всесильна. Мечта о блистающем мире - единственное, что мог он реальному миру противопоставить, рисуя литературную карту Гринландии. 

Проблема в том, что действительность от этого не менялась и, выходя на улицу, Грин утыкался в торгашей-издателей, пыльные редакторские конуры, дерущие глаза рекламные вывески, а сверху давило макушку серое питерское небо.

Когда становилось так невмоготу, что казалось, будто Гринландия не существует, на помощь приходила выпивка.

Грин писал Миролюбову: «Мне трудно. Нехотя, против воли, признают меня российские журналы и критики; чужд я им, странен и непривычен. От этого, т. е. от постоянной борьбы и усталости, бывает, что я пью и пью зверски».

Литрами алкоголя полито общение Грина с Куприным, Арцыбашевым, Михаилом Кузминым. Он был молод, шли хорошие тиражи, водились деньги. Это было еще не отчаяние, а переизбыток сил, но уже тогда трагедия обозначилась явно: Грин не мог остановиться; терял в пьянстве человеческий облик; первая жена ушла от него, не в силах терпеть дикий разгул. 

Масштаб Грину придала революция. Мечты о нездешнем совпали с ломкой старого мира и на миг предельно короткий наступило торжество фантазий. Голодный, плохо одетый, дрожащий от холода Грин пишет яркие «Алые паруса» и, наконец, его признает Горький, величая «полезным фантазером». 

Грин пришелся ко двору НЭПа. Настало его время, ожидающая всемирной революции страна исповедовала интернационализм. Зарубежные книжные новинки сразу поступали на советский базар. Беспризорники зачитывались Тарзаном. В кинотеатрах шли боевики Дугласа Фербенкса. Расплодившиеся кооперативные издательства умоляли Грина писать больше.

Деньги посыпались на него со всех сторон, но разве мог Грин копить? Из гонорара за роман «Блистающий мир» он предложил третьей своей супруге Нине Грин сделать  «не комоды и кресла, а веселое путешествие». И они поехали в Крым, и прожили там эти деньги, и Грин заработал еще, и купил в Ленинграде квартиру, так все хорошо складывалось.

Так все хорошо складывалось, что Грина опять завертела водка. До нэпа держался объявленный еще романовской Россией сухой закон, а тут алкоголь хлынул в свободную продажу, рестораны открылись, любящие погулять за чужой счет друзья повылезали. И опять это было пьянство не от отчаяния, а счастья. Недаром же Нина Грин вспоминает, слова мужа во время пьянки, когда впервые увидела она его в лоскуты и осознала предстоящий ужас борьбы с водкой за свою любовь: «Это все пустяки, Котофеинька! На свете все хорошо! Я не пьян, а весел для тебя, дружок мой! Вот, смотри, каков твой Саша!»

Нина Грин сама была из семьи алкоголиков и понимала, что пьющего надо, прежде всего, изолировать от привычной среды. Ленинградскую квартиру Грины продали и переехали в Феодосию.

Но если с богемным окружением расправиться легче легкого (была бы любовь!), то что могла поделать Нина с эпохой, которая, сменив лик, снова обернулась к Грину зверской стороной?

Нэп сворачивался. Частные издательства начали прижимать. С фантазиями об алых парусах было покончено. 

Еще год назад за любой рассказик Грина шла борьба, он только выбирал, кто заплатит больше. И вот роман, целый роман!, «Бегущая по волнам» отвергнут, как чуждый рабочему классу. У Грина прорывается признание: «Мне во сто крат легче написать роман, чем протаскивать его через дантов ад издательств». Полтора года жизни вытачивал Грин «Бегущую по волнам», а пробивал два.

Но и это был не конец, а его начало. В 1930 цензура запретила переиздания Грина и ввела ограничение на новые книги. Писатель, которым зачитывались все мальчишки СССР, мог издать не больше томика в год. 

«Амба нам. Печатать больше не будут», - говорит Грин жене.

Вот здесь Грин начал пить с отчаяния, от невозможности, как он выражался, «лизать пятки современности». За пятьдесят лет человек порядком надорвался, а тут подвалила нищета (даже в грошовой пенсии Союз Писателей ему отказал) и внутренний шепоток депрессии: «Все, что ты делал: напрасно!»

Нина Грин вспоминала:

«Александр Степанович пьет. Пьет четвертый месяц подряд. Я задыхаюсь в пьяных днях. Так долго терпеть его пьянство мне ни разу еще не приходилось за всю нашу совместную жизнь – страдаю. Знаю, что ему тяжело, во много раз тяжелее, чем мне, но не могу не протестовать, хотя и договаривались когда-то о свободе его пьянства в Москве и Ленинграде. Александр Степанович оправдывал мне его тем, что это состояние помогает ему просить в долг, что трезвый он не спросит там, где спросит пьяный. А мне кажется, что наша жизнь катится под откос… Помню: часов в двенадцать дня пришел домой совершенно пьяный и окровавленный – где-то упал, обо что-то ударился головой. Шляпа была полна крови, лицо в кровавых струях… Иду с ним, а он так шатается, что даже я мотаюсь. Довела его до скверчика на Михайловской площади. Уселись на скамью. Слезы сами лились из моих глаз. Вокруг не было никого, и я их не стеснялась. «Саша, Саша, как мало ты меня жалеешь!» – говорила я, плача. И он неожиданно заплакал. Выражались слезы пьяненько, но что-то в них было и от здорового духа Александра Степановича. …Дома он лег спать, а вечер прошел в какой-то странной душевной тихости, словно мы оба очнулись после долгой болезни. На следующий день Грин снова был пьян»

Пьянству Грина положила конец болезнь, уложившая писателя в постель. Он умер всего в 52 года, и только после этого ограничения на издание его книг были сняты.

Переиздаются они до сих пор.

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your IP address will be recorded 

Большое спасибо. Как печально. Человек из другого мира - вот он и писал об этом своем мире. Это как Цветаева в каком-то из писем сказала - дословно цитату не помню, но смысл такой: "Почему вы мне все говорите. что я не такая, как все? Там, откуда я, там все такие!" Вот и Грин такой же был... тоже не отсюда.
8 июля умер Александр Грин (1880-1932), странный писатель, который не вписывался в границы российской прозы, выглядя «переводом с английского», что заставляло его не без горечи признаваться: «Эпоха мчится мимо. Я не нужен ей – такой, какой я есть.
прям как я для ЖЖ. и фамилия странная. как я понял это англиское слово green то есть зелёненький. и как я понял не его в том вина. а он просто зачем то взял фамилию жены
Он же слишком хорошо знал свинцовые мерзости этой действительности, - неуч, выкинутый за стихи из реального училища; сын, выгнанный из дома отцом за ссоры с мачехой; матрос, списанный на берег за споры с капитаном; дезертировавший из армии солдат; беглый эсер; писатель, которого не пускают в большую литературу.
окультуриваюсь благодаря вам. где бы я ещё узнал про Грина? интересный оказываеца был человек. спасибо вам
Проблема в том, что действительность от этого не менялась и, выходя на улицу, Грин утыкался в торгашей-издателей, пыльные редакторские конуры, дерущие глаза рекламные вывески, а сверху давило макушку серое питерское небо.
не выходи из комнаты не совершай ошибку. гениальный совет ВЕЛИКОГО и великолепного Бродского на все времена для этой страны
Грин - один из моих любимых писателей))
Видать, не в туда попал просто, не в то время, а, особенно, в место не то..((
Писатель хороший, а человек банальный. Таких историй с творческими людьми - пруд пруди. От Хэмингуэя до Эми Уайнхаус.
История о том, как маленького человека сломал большой талант.
Совершенно необычный романтический писатель. И что за напасть, если талант, то сразу его спалить или в водке или в наркотиках? Видно, иначе этим людям нельзя. Ни Грину, ни Высоцкому. Их срок отмерен и они, словно мотыльки к огню, стремятся к своей гибели. Но после их гибели в огне их талант вдруг расцветает и получает новую жизнь. Оказывается вдруг, что без него не могут просто так жить люди. И появляется праздник "Алые паруса" в Санкт-Петербурге и регулярные концерты, посвящённые памяти Высоцкого.
Грина довольно настойчиво рекламировали в 60-е - и сверху, и снизу. А Высоцкий был популярен и до смерти.

Грина рекламировали, похоже, те ИФЛИйцы, что его могли читать до войны, а потом подсунули тому молодняку с гитарами с которыми тусовались в 50-е и 60-е. Вот песня Анчарова, например (не на его стихи).

В глухих углах морских таверн
Он встретил свой рассвет,
Контрабандист и браконьер,
Бродяга и поэт.
Он вышел в жизнь, как моряки.
Он слишком жадно шел,
Швыряя дни, как медяки.
Как медяки - на стол.

Он много исходил дорог,
Пустых, как небеса,
И алым пламенем зажег
Косые паруса.
Норвежской шхуной шли года,
Пылая как зоря;
Пред ним мелькали города,
И реки, и моря.

Он слышал пенье звездных птиц,
Он видел снег и кровь,
Он слишком часто падал ниц,
Чтоб подыматься вновь!
Он много сказов знал, и сам
Умел их сочинить.
Он верил девичьим глазам
И успевал любить.

Не раз, в руке сжимая трость
И шляпой скрыв глаза,
Он приходил, желанный гость,
Мгновенный, как гроза.
И, зябко кутаясь в пальто,
Всегда угрюм, один,
Он был особый, как никто,
И назывался - Грин.

Войдет, бывало, в кабинет,
Табак придвинет, ром -
И сразу входит странный бред
В мой неуютный дом.
Он мог повелевать цветам
Цвести в снегах зимы.
Как будто жил он где-то там,
Где не бывали мы.

И думал я, что никогда,
Бродяга и фантаст,
Свои суровые года
Он смерти не отдаст.
Он говорил мне: "Старина,
Я утонул в вине,
Но ты увидишь, что страна
Вспомянет обо мне!"


Сорок второй год, но стихи написаны раньше.
Страшно пили люди ХХ века. Слишком многие. Как-то было это в порядке вещей.
И нет ни одного алкоголика, который бы не говорил, что пьёт от того, что у него такие обстоятельства. А не потому, что привык.
Как это грустно.
Спасибо за рассказ.
Печальная история. Даже не вяжется со словом "интересно".
Его книги производили совершенно неповторимое впечатление. Светлый был писатель.
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →